Сомнения в этом зародились давно: дескать, в историческом знании слишком много места уделяется интерпретациям. Из одних и тех же фактов можно вывести диаметрально противоположные теории и прогнозы. Каждый историк, мол, для своих умозаключений берёт удобные ему факты и игнорирует остальные. Всё это рождает в головах простых смертных жуткий хаос, когда он не знает, кому доверять. И доверяет тем нарративам, которые чаще повторяются и которым склонны доверять в его кругу. К счастью, на самом деле серьёзные историки редко противоречат друг другу в фундаментальных вещах, а их споры редко напоминают бои в грязи.


Кто сказал «нет»?

В прошлом году «АН» касались проблемы шарлатанства в гуманитарных науках: как можно отличить серьёзную теорию от её политически окрашенной имитации. Пришлось признать, что законов у истории не существует, в неё не встроен копировальный аппарат. Научное познание зиждется на эксперименте, а его альфой и омегой являются объективность и верифицируемость. Нельзя повторить вслед за Лениным, что «учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Только лишь ссылаться на чужой авторитет – как раз маркер шарлатана, а честный учёный опирается на твёрдо установленные факты и многократно проверенные теории. Ещё признаком научного знания считается системность – то есть структурированность научных знаний. А также рациональность как способность исключить из мышления личные мнения, эмоции, чувства.

Но даже если существуют объективные методы регистрации научных фактов и разработан понятийный аппарат, наука всегда развивается через самоотрицание, а право критиковать авторитетов встроено в ДНК настоящего исследователя. Ненаучное знание, по этой логике, должно выдать себя как совокупность разрозненных нарративов. Здесь каждая буква категорична: все белые – расисты, мужчины всегда угнетали женщин. Что значит «все»? Что значит «всегда»?

Существуют десятки серьёзных учёных, пытавшихся, например, установить причины взлёта Британской империи. Почему именно она стала такой богатой? Почему именно здесь произошла промышленная революция? Нобелевские лауреаты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон видят причину в институтах – правилах игры, позволяющих приобретать и сохранять собственность. Историк Роберт Аллен видел важнейшую причину в том, что в Британии в силу многих причин труд стоил дороже, чем в остальной Европе. И поощрять автоматизацию производства на фабриках было выгоднее. А юрист Джек Голдсмит считал ключевой причиной приоритет общего права над римским, который тоже был особенностью англичан. Первое скорее фиксирует стихийно сложившиеся правовые нормы, а во втором источником закона чаще являются королевские указы со всеми вытекающими.

Кто из этих учёных прав? Да все эти теории вполне разумные и соответствуют критериям научного знания. Все перечисленные обстоятельства, безусловно, сыграли роль в том, что Англия обскакала в развитии Францию и Испанию. Они не конфликтуют между собой, хотя учёные могут спорить о том, чьи доводы важнее. Можно сформулировать сотни наблюдений, которые не вызовут у настоящего исследователя серьёзных возражений. Вот, к примеру, «горячая двадцатка», которая способна дать архимедову точку опоры тем, кто заблудился в многообразии знания в области истории, политологии, экономики, культуры.

Капиталисты поневоле

1. Цивилизация может не развиваться веками. Она «не обязана». Если ваше авто стоит на ручнике, вы далеко не уедете. Например, для средневековой Европы попытки католической церкви подчинить экономическую жизнь религиозным догматам обернулись столетиями без заметного развития. Плохие правила игры могут даже привести к деградации процветающего общества, как это случилось с Древним Римом. И современный Запад тоже не заговорённый. Если налоги выйдут за разумный предел, а политические резоны помешают властям рационально отреагировать на актуальные вызовы, мы, возможно, не узнаем «первый мир» в лицо.

2. Для качественных системных перемен недостаточно желаний великого реформатора. Сначала должен сложиться комплекс обстоятельств. Левантийская торговля, барыши от крестовых походов и независимость городов на фоне коммерческой революции «сделали» эпоху Возрождения в Северной Италии. Но её запала не хватило на создание сильного национального государства. Этого добилась Франция в середине XVII века с самой большой на континенте армией и хитроумной системой сбора податей. Но и этого не хватило для промышленной революции, пока соответствующий комплекс обстоятельств не сложился в Англии: гарантии прав собственности, техническая революция, заокеанская торговля.

3. Не существует и одинаковых для всех стран и народов рецептов развития. Сильный парламент принёс различные плоды Британии и Польше, а причин бедности или процветания обычно множество. Даже «Запад» – понятие условное, поскольку в исторической траектории Испании, Франции и Британии можно найти больше различий, чем сходств. Чтобы понять причины успехов или неудач конкретной страны, нужно кропотливо копаться в её истории, а не искать общий для всех трафарет.

4. Какие бы примеры для подражания ни порождали перемены, на развитие влияет «эффект колеи». Как отмечал социолог Чарльз Тилли, встав на путь модернизации, страна может устремиться в погоню за лидерами, но не может начать с чистого листа. Веками складывавшиеся правила игры будут тормозить развитие до тех пор, пока не удастся избавиться от старых неэффективных институтов. Возникнет ли на развалинах прежнего режима демократия, анархия или автократия, зависит от того, кто «перетянет канат», кто накопил больше сил в предшествующие эпохи.

5. Объяснение развития через культуру сродни конспирологии. Мифические понятия вроде «народная душа» или «особый путь» лишь сбивают с толку. А в мифологии любой диктатуры присутствуют коварные «враги», желающие уничтожить высокую самобытную культуру, которую необходимо защитить. Но из этого морока всегда есть выход. Долгое время считалось, что вследствие особого менталитета немцев в Германии не сможет прижиться демократия. Однако при определённом наборе обстоятельств во второй половине XX века она отлично вросла.

6. В отличие от «души» или «эксплуатации» понятие «собственность» очень конкретное. Если человек является собственником, у него появляются стимулы к созиданию. Но если имущество у него легко отобрать, стимулы исчезают. Однако мы почти не знаем в европейской истории до XIX века примеров, когда собственность была бы защищена по-настоящему надёжно. Даже в «правовой» Британии её регулярно экспроприировали у церкви, католиков, евреев, политических противников. Страна развивалась, потому что благоприятные для бизнеса обстоятельства «перевешивали», а риски выглядели оправданными.

7. Именно желание защитить или приумножить собственность в краткосрочной перспективе является наиболее распространённым двигателем перемен. Никто не строил европейскую цивилизацию словно сруб, от венца к венцу. Как сформулировал социолог Ричард Лахман, все долгосрочные изменения оказались неожиданными, агенты этих изменений были «капиталистами поневоле», преследовавшими рациональные интересы «здесь и сейчас». Например, старались приобрести побольше преференций и власти.

8. Демократия тоже стала одним из побочных эффектов отстаивания своих интересов различными группами. Парламенты были местом, где не столько творили законы, сколько договаривались о размерах поборов для очередной войны. Если король оказывался сильнее, он забирал деньги без диалога. Если бароны в моменте брали верх, они навязывали королю Великую хартию вольностей (её аналоги известны по всей Европе), которую он вынужден был соблюдать, пока сила снова не оказывалась на его стороне. Постепенно выяснилось, что демократия со всеобщим избирательным правом является важнейшим инструментом контроля общества за Левиафаном. Её и ввести указом невозможно, и запретить крайне чревато.

9. На определённом этапе демократизации элитам проще расширить линейку прав граждан, чем стоять против них насмерть. Идея всеобщего избирательного права в середине XIX века выглядела бы маргинальной, а сегодня, наоборот, маргиналом выглядит сторонник мнения, что голосовать на выборах должны не все. Обратная сторона процесса заключается в феномене «восстания масс», когда за голосами не слишком далёких и ответственных избирателей начинают охоту политики-популисты. Тут и возникает неразбериха, когда борьбу за права мигрантов, чернокожих, женщин или гомосексуалов невозможно остановить.

10. И всё же поведение элит важнее для стабильности государства, чем действия масс. Нобелевский лауреат по экономике Дуглас Норт отмечает, что не классы борются между собой, как полагали марксисты, а элиты. Они действуют в зависимости от своих привилегий и источников доходов, оформляющих их правил и средств обороны. История современных государств – это динамический многосторонний конфликт купцов, чиновников, церковников и силовиков. Погасить этот конфликт – не значит оказать стране услугу. Там, где конфликты в верхах были разрешены, крепостное право сохранялось дольше и было более свирепым.

11. Элиты далеко не всегда стремятся к обогащению широких слоёв, даже если это сулит им повышение сбора податей. Как писал экономист Адам Смит, «это неслыханная дерзость, когда короли и министры делают вид, будто заботятся о сбережениях простого народа». Нередко старая аристократия опасается, что разбогатевшее население может выдвинуть из своей среды новые элиты и создать противовес существующему статус-кво. Они могут даже не представлять, что жизнь масс можно улучшить путём спланированных экономических реформ.

12. Благоприятная ситуация для развития часто возникает в зазоре между слишком сильным государством, способным учинить деспотию, и его полным крахом, когда некому защитить собственность и права граждан. Экономисты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон называют это «узким коридором». Стремление войти в него лучше соответствует целям развития, чем погоня за какой-либо привлекательной моделью в духе «хотим как в Голландии». Как в сказке Льюиса Кэрролла Алиса и Червонная Королева бежали наперегонки изо всех сил и не могли друг друга перегнать, так государство и общество, стремясь забрать себе побольше власти, создают благотворный баланс.

13. Хотя война чревата разрушениями, а траты на армию редко приносят прямые дивиденды, именно заботы о войске «сделали» европейскую модернизацию. В условиях феодальной конкуренции отстающие были вынуждены перенимать экономически успешные институты, позволяющие добывать деньги на сильную армию. И развивались не только в военном отношении. Парадокс в том, что элиты вряд ли пошли бы на такие изменения без угрозы своему выживанию. Для кардинала Ришелье это была резко усилившаяся Испания, для самурайской Японии – американские канонерки на рейде их столицы Эдо. В долгосрочной перспективе инновации в военной сфере позволили Западу доминировать в мире, хотя Восток казался более воинственным и многолюдным.

14. Реформы вполне реально повышают риск социальных потрясений, даже если они проходят успешно. Как выразился политолог Сэмюэл Хантингтон, «модернизированность порождает стабильность, но сам процесс модернизации нестабилен». Промышленная революция немыслима без притока в города миллионов крестьян, которые в отсутствие привычного уклада могут поддаться на самые дикие идеи вроде «весь мир насилья мы разрушим». Поэтому две революции в Англии и четыре во Франции случились на фоне экономического подъёма. Но если государство сдюжит, то потомки этих крестьян могут стать столпами процветания: образованными, состоятельными, инициативными.

15. Чтобы двинуться вперёд, обществу необходимо осознать, что разнообразие полезно. Это тоже не «само собой разумеется». Лишь научная революция XVII века «изобрела изобретение»: дескать, человек может сотворить новый мир из того мира, который когда-то давно создал Господь. Люди в этих условиях постепенно привыкали к мысли, что можно проводить эксперименты, строить машины, вести математические расчёты. И самое главное: стало возможно вести себя рационально, «по уму», а не под воздействием традиции, существующей неизвестно сколько лет и неизвестно почему. На протяжении последних 300 лет не политики, а инженеры двигали мир вперёд, а 95% бедняков обогатились не на бесплатной раздаче хлеба, а благодаря эффективной экономике. А раньше им «что-то мешало».

16. Правила игры, при которых поощрялись честность при совершении сделок и уважение к собственности, а не наглость и агрессивность, сформировали в Европе соответствующую ментальность. Как отмечает историк экономики Джоэль Мокир, если человека считали щедрым и честным, то «другие с большей готовностью вели с ним дела, и это порождало институциональную почву, на которой мог процветать экономический прогресс». Нужно помнить об этом, когда какой-нибудь левак высмеивает «буржуазные ценности».

17. В традиционном обществе стремление повышать качество своей жизни может быть воспринято как вызов устоям и дорого обойтись. Но если уж это стремление становится легитимным, оно способно сказочно преобразить мир. Европе крупно повезло, что в начале Нового времени инновация перестаёт считаться грехом, а потребление позволяет людям повышать статус. Как пишет историк Ян де Фрис, перелом внесли колониальные товары, когда бюргер потянулся за аристократом в кофейни и курильни. Сословные перегородки рушились, когда буржуа вёл схожий с графом образ жизни.

18. На эффективном рынке вещи дешевле покупать, чем воровать или отбирать. Это повлекло за собой колоссальный спад насилия на Западе в последние 200 лет. Как отмечает социолог Стивен Пинкер, только сытый и сравнительно удовлетворённый человек перестаёт рассматривать окружающих как угрозу или добычу. Тем самым он приобретает навыки сопереживания и потребность устанавливать справедливость даже там, где это не приносит ему очевидных выгод. Одним из проявлений этого фундаментального сдвига стала борьба за права человека, сделавшая наш мир намного привлекательнее. Разумеется, когда борьба не доходит до абсурда.

19. Никому и нигде не удалось добиться прорыва в росте благосостояния населения, если предприниматель лишён инициативы, а лишь выполняет указания сверху. Если ему не гарантирован результат его труда, он перестаёт «предпринимать», а значит, платить налоги, создавать инновации и рабочие места. Государство не может стать более рачительным хозяином, чем миллионы собственников, поскольку оно состоит из чиновников, преследующих собственные интересы. Однако оно необходимо для обеспечения благотворных правил игры.

20. Оппозиция обязательно найдётся даже у самого позитивного процесса или события. Вроде бы невозможно оспорить, что Славная революция 1688 года в Британии и последовавшая за ней промышленная революция принесли процветание всем слоям английского общества. Вроде бы очевидно, что капитализм, экспортированный в североамериканские и азиатские страны, колоссально изменил в них уровень жизни. Но разве не капитализм является одним из самых критикуемых явлений в истории? Верный признак: если для критики не находится прагматичных аргументов, используются иррациональные с вкраплениями «эксплуатации», «апроприации» или «греха». Использование подобных терминов в дискуссии серьёзных учёных сродни шулерству в карточной игре.

Полицейский разворот

Так выглядит современное, научно обоснованное представление о причинах успеха или неуспеха модернизации той или иной страны. Нетрудно заметить, что искусственно созданные идеи никогда не занимали слишком важного места в исторической траектории наиболее развитых и стабильных стран. Капитализм – это не школа мысли, навязанная реальности. Он развивался стихийно и естественно, приспосабливаясь к условиям среды, как растения и животные, – благо случайные события часто этому способствовали. Если сравнить результаты развития капиталистических стран Запада с результатами арабских и африканских государственных образований, которые так и не доросли до промышленной революции, напрашивается вывод, что капитализм – это вершина естественного отбора. И лучшее, что случилось с человечеством в истории.

Но левые с этим решительно не согласны. Для них рыночная экономика – не двигатель прогресса и не лекарство против бедности, а величайшая ловушка. Никакого прогресса на самом деле нет, а качество нашей жизни не растёт, поскольку мы обрекли себя на крысиные бега карьеризма и потребительства. Свободная торговля – это эксплуататорская практика. А если мы будем и дальше следовать за собственной выгодой, то уничтожим «вообще всё». Вместо бедности нужно бороться с неравенством, а предприниматель, как и в «тёмные века», должен чувствовать себя грешником, родившимся из чрева работорговли и загрязняющим природу.

Однако, как неоднократно рассказывали «АН», сама левая идея родилась искусственно под пером весьма сомнительных исследователей. А её решительное применение на практике обернулось множеством бед. Чтобы не рухнуть под тяжестью собственной глупости, она игнорирует любые факты, которые не может или стыдится объяснить. И нагло переводит стрелки, когда будущее отказывается подтверждать её пророчества. Тем не менее она оказалась крайне жизнеспособной и грозит утвердиться в качестве новой догмы.